*Необыкновенные личности делают честь человеческому уму, но не определяют правил его бытия.
*Чем более цивилизованным становится образ жизни, тем более приближаются люди к тому, какими были они вначале: наивысшей ступенью знания оказывается неведение, а вершиной искусства — природа и нравственная простота.
*Когда люди не верят ни во что, они готовы поверить во все.
*Без женщины мужчина оставался бы грубым, суровым, одиноким и никогда не знал бы всех тех прелестей, которые — лишь улыбки любви. Женщина обвивает его цветами, жизни, как вьющиеся растения украшают своими ароматными гирляндами ствол дуба.
*Слава для старика то же, что алмазы для старухи — они украшают ее, но не могут сделать ее прекрасной.
Оставьте мелочную и легкую критику несовершенств во имя великой и трудной критики красоты.

*Политическая неподвижность немыслима, человеческий дух должен развиваться.
*Юность счастлива, потому что она ничего не знает; старость несчастлива, потому что все знает.
*Королев видели плачущими, как самые обычные женщины.
*Вкус — это здравый смысл гения
*Время не останавливается, дабы восхищаться славой;оно использует ее и несется дальше.
*Если бы я имел безрассудство еще верить в счастье, я искал бы его в привычке.
*Источник зла есть тщеславие, а источник добра — милосердие.
*Как и почти всегда в политике, результат бывает противоположен предвидению.
*Не тот писатель оригинален, который никому не подражает, а тот, кому никто не в силах подражать.
*Не право рождает долг, но долг право.
*Нравственные добродетели... состоят не столько в наличии достоинств, сколько в отсутствии недостатков.

*Аристократия проходит через три последовательных возраста: возраст превосходства, возраст привилегий, возраст тщеславия; по выходе из первого она вырождается во втором и угасает в третьем.
*Когда свобода исчезла, остается еще страна, но отечества уже нет.
*Презрение следует расточать весьма экономно, так как число нуждающихся в нем велико.
*Пока сердце сохраняет желания, ум сохраняет мечты.
*Надежда, эта кормилица несчастных, приставленная к человечеству, как нежная мать к своему больному детищу, качает его не своих руках, подносит к своей неиссякаемой груди и поит его молоком, утоляющим его скорби.
*Попасть в милость к тирану так же опасно, как и попасть к нему в опалу.
*Проклятие победам, одержанным не для защиты отечества, а служащим лишь тщеславию победителя.
*История народов есть шкала человеческих бедствий, деления которой обозначаются революциями.

Но то умиление, готовность помочь, доверие людей-все это как электрическая сила быстро пробежало по всей обширной России и дальше, начиная с границы Китай и кончая далекими севером и югом - Финляндией и Кавказом и даже Польшей. И не могло это не оставить хороших следов. Много было денег от детей, теперь, в 1909 году, уже взрослых, от учениц и учеников разных заведений, студентов, войск и проч. Например, из Училища живописи и ваяния ученики и ученицы прислали деньги со словами "боготворящие вас"...
Близкие писали, например, так: "Хотелось бы мне долго у вас сидеть и ездить к вам каждый день..."
Многие стремились участвовать в нашем деле, но не всем это было…
«Мою жизнь» можно прочитать здесь: http://www.a-z.ru/women/texts/tolstayar.htm

С глубочайшим благоговением перед высоким вашим служением..."
От сельского учителя Псковского уезда, Загорье: "Графиня Софья Андреевна, прочтя в "Неделе" строки из вашего письма в "Русских ведомостях" о детях, живущих в роскоши, и детях голодающих, я, взглянув на своих ребятишек, хотя и просто, не роскошно, но одетых, обутых и сытых, решил послать вам посильную лепту (25 р.) для голодающих. Знаю, как та. все посылающие вам жертвы, что при посредстве вашей семьи все копейки пойдут целиком и толком. Продли бог дни ваши и вашей семьи!.."
Из Севска было письмо и пожертвование хлебом от тамошнего зажиточного крестьянина.
Привести в известность те тысячи пожертвований и писем, которые мы получали в то время, совершенно невозможно.
Многих из тех, в ком удалось моим письмом пробудить добрые чувства, уже нет на свете.

Недоверие к казенным комитетам и учреждениям было всюду. Правительство же не доверяло Льву Николаевичу и нам, а общество не доверяло правительству.
Вот, например, пишет из Харькова студент при посылке 33 рублей:
"Чтобы эти скромные средства не сделались еще скромнее в руках хищников, которых за это время так много наплодилось на святой Руси, мы решили послать эти деньги именно вам, многоуважаемая
* Да благословит господь графскую семью за их деятельную любовь, Которая выражает себя не в словах, а даяниях до насыщению голодных, Софья Андреевна, как особе, вполне заслуживающей доверие общества..."
Из Кяхты телеграмма: "Ваше сиятельство Софья Андреевна, мы, живущие на границе Китая, кяхтинcкие купчихи, желая принести некоторую пользу голодающим России, берем на себя смелость обратить к вам сердечную просьбу принять жертвуемую нами сумму 4000 рублей... Деньги употребите, как укажет ваше доброе сердце.

Ганзен присылал нам тоже пожертвования из Дании.
Но помимо давлений от правительства получались при пожертвованиях часто очень трогательные письма, Я уже дала раньше несколько случайных выписок, хочу и теперь дать еще несколько:
от Е. Н. Самариной: "Слежу за тем, что делают ваши на святом своем поприще...";
остров Хортица Екатеринославской губ., от немцев-менонитов- 14 рублей; „Gott segne die werthatige Liebe der graflichen Familie, welche Liebe nicht in Worten, sondern in der That besteht, die Hungernden zu speisen"*;
от неизвестного 10 рублей: "Прошу принять в ваши чистые руки для дела помощи народному бедствию 10 рублей... Наша местная попытка помочь голодающим путем "лавины" встретила тормоз в циркулярах министра, и сбор пожертвований запрещен администрацией..."

злоупотреблений и делает невозможным обличение администрации..."
И под конец сказано: "Пора подумать о таком правительстве, которое находило бы поддержку в обществе и народе и заботилось бы больше о нуждах страны, чем о себе. Настало время созвать народное представительство и дать измученной стране свободу, а с нею возможность залечить язвы, нанесенные невозможным режимом, и возродиться для великого будущего..."
Невольно приходит в голову, что в 1905 году попытались дать эту свободу, и что же вышло?..
Но не в одной России встречались нелепости. Писал мне датский переводчик русских произведений на свой язык, некто Ганзен, раньше нам знакомый, что получил письмо от сочувствующего русским бедствиям писателя Бьернсона: "От Бьернсона я получил на днях письмо, в котором он, между прочим, сообщает, что за его симпатии к России радикальная Норвежская партия обвиняет его в измене, прямо заявляя, что он подкуплен Россией..."

Люди, желающие кормить голодающих, должны почти тайком пробираться в деревню..."
И дальше еще: "Генерал-губернаторы, губернаторы, министры привели Россию к самому краю пропасти. Пора призвать других людей. Только созыв выборных представителей земли и свободное обсуждение настоящего положения рассеют вялость и недоверие общества, сделают ненужным развращающие лотереи, вызовут энтузиазм самоотвержения, которое всегда спасало Россию".
Вот и еще литографированная, присланная нам статья, не помню чья: "Уже десять лет тому назад все непредубежденные и не слепые люди пришли к убеждению, что само правительство не в состоянии справиться с задачей современного государственного управления Россией..."
Дальше о голоде: "Дело помощи обставлено так, что нельзя быть уверенным, доходят ли пожертвования по назначению. Правительство охраняет безгласность

Сам Лева заболел тоже тифом, но так как дела было очень много, он почти не ложился и стойко выносил все невзгоды, хотя ему едва минуло 22 года, при этом не было ни опыта, ни достаточно сил и здоровья.
ПРАВИТЕЛЬСТВО И ОБЩЕСТВЕННОСТЬ ПО ОТНОШЕНИЮ К ГОЛОДАЮЩИМ.
Между тем пожертвования все прибывали, дело расширялось, и оставить его было невозможно. Правительство смотрело на дело помощи голодающим очень несочувственно. Чего-то боялись, всему мешали, а сами в правительственных сферах, очевидно, не справлялись с помощью народу. Возникало недовольство, появлялись, например, такие статьи: "Свободное слово", СПб., январь,-в которых, между прочим, сказано: "Благотворительная деятельность семьи Толстого ограждается только именем знаменитого романиста. Открыто предлагаемая помощь отвергается, если предлагающие требуют гарантий, что помощь дойдет по назначению. Люди, желающие подавать милостыню, должны просить разрешение и не всегда получают его.

Дальше Лева пишет: "Какие тут столовые, когда нужен хоть маленький кусочек хлеба. Можно бы открыть столовые, я согласен, что они нужнее раздачи, но давай нам 100 солдат пекарей, 10 вагонов привара и целую толпу людей... Пекарня наша идет отлично..."
Доводы Левины не убедили отца в том, что, кроме столовых, нужна выдача мукой. Лев Николаевич судил по своей местности и не принимал во внимание огромных пространств самарских степей, очень больших сел и населений без помещиков, без пунктов для складов и без дров. А главное, Лева был только вдвоем с Иваном Александровичем Бергером, а у Льва Николаевича было большое количество помощников. Только много позднее приехала к Леве частная санитарная помощь с князем Долгоруковым. И то их было очень мало: на 10000 населения приехали тогда один доктор и одна фельдшерица. Позднее персонал прибавился. Приезжал еще туда от комитета наследника князь Кропоткин, но ненадолго.

ОТЕЦ И СЫН.
В начале января вся моя семья собралась в Москве, не было только сына Льва. Он оставался в Самарской губ. и напряженно был занят кормлением голодающего населения. Письма его производили раздирающее впечатление. Например, он пишет: "Больных такая масса, что просто страшно..." И еще пишет Лева на упреки отца, что он не только открывает столовые, но раздает и муку: "Здесь все поголовно без хлеба, и пока мы будем заниматься открыванием столовых, рядом будут резаться и умирать с голода, от тифа и т. д.".
Тяжелое впечатление произвело тогда на Леву следующее событие: деревенский сапожник, не получая заказов от обнищавших крестьян и видя умирающих с голода детей своих, зарезался ножом, перерезав горло. Когда позвали Леву, сапожник уже хрипел и вскоре умер. Тиф и цинга тоже немало поглощали жертв. Священник по 20 раз в день причащал умирающих, и люди постоянно ходили, прося на похороны, на доски для гробов и проч.

К 11 ноября у меня собралось уже около 9000 рублей денег. На 3000 я через Писарева тотчас же купила хлеба, потом купила около 100 пудов гороху.
Давали мне пожертвования и вещами. Я иногда ездила сама и выпрашивала. Так, например, К. С. Попов дал 160 пачек чая, а Боткин 10 ф., Расторгуев 20 ф. сахара, Савва Тимофеевич Морозов пожертвовал 1500 аршин бумажной материи, из которой мы кроили и шили рубашки и простыни для тифозных больных в Самарской губернии. Помню я, как целыми днями я кроила в Москве наверху, в зале, с экономкой Дуняшей, нашей няней и англичанкой эти рубашки. Иногда пожертвования были довольно странные, например 20 пудов вермишели от купца Усова из Петербурга.
Послала я тогда денег и просящему их Леве, который в короткое время уже организовал в Самарском крае помощь населению с помощью живущего там А. А. Бибикова.

Несмотря на мой личный договор с директором театров Всеволожским и его обещание платить 10% гонорара автору за "Плоды просвещения", я получила от него в октябре отказ. Тогда я написала письмо министру двора и сообщила ему намерение Льва Николаевича отдавать эти деньги голодающим.
Учтивый и воспитанный граф Воронцов написал мне изысканно вежливое письмо, в котором изъявил согласие выдать гонорар автору ввиду благотворительной цели без всяких дальнейших формальностей.
Помню, что за эти годы голода пришлось получить несколько тысяч рублей, которые я с большой готовностью и радостью употребила на помощь голодающим.
Хотя я все время была больна, но, затеяв хорошее дело, я отдалась ему всей душой, перестала тосковать по своим и деятельно трудилась. Получала в день до ста и больше конвертов с деньгами, вносила записи в книгу, отвечала на письма, делала разные закупки. Иногда приходила мне помочь Вера Северцева, но большей частью приходилось работать одной.

Сотни трогательных писем было получено тогда, но ни одного осуждающего или недоброго письма.
Что бы это было теперь, в 1909 году, при тех же обстоятельствах? Сколько яда, лжи, несправедливости и злобы вылилось бы на семью нашу из уст подобных Меньшикову и ему подобных газетных писак. В то время подлы, лживы и злы были только "Московские ведомости".
Николай Яковлевич Грот писал нам тогда, что "сиротские призрения" вызвали в обществе большое сочувствие, а в Петербурге он слышал, что министр внутренних дел Дурново в претензии на меня за мое воззвание и говорит, что жалеет, что я не обратилась к нему лично, так как сам бы дал денег или послал бы семье.
Получила я от неизвестного лица бриллиантовое колье и долго не могла продать его. Наконец кто-то его купил за 1200 рублей, кажется,